15 переводы библии на народный английский язык простой и понятный в 15 16 вв выполнили

Народные советы

Английские переводы Библии

а) Перевод Джона Уиклифа

Начать рассмотрение переводов Библии на английский язык целесообразно с XIV в., а именно с переводов, выполненных тео­логом Джоном Уиклифом (John Wyclif, 1324—1384). Почти до конца жизни Уиклиф писал на латыни. Но в 1380 г. он принима­ется за перевод Библии на английский язык, точнее, он берется за перевод Нового Завета и, возможно, части Ветхого. Большая часть Ветхого Завета будет переведена соратниками Уиклифа — Николасом Херефордом (Nicholas Hereford) и Джоном Пурвеем (John Purvey). Существует два варианта Библии Уиклифа, оба ос­нованные на Вульгате. Первый — строгий и почти во всем следую­щий латинскому тексту, второй — более свободный, более анг­лийский. В одной из рукописей говорится, что первая версия пе­ревода была сделана Херефордом, а вторая, пересмотренная и во многом превосходящая первую, Пурвеем.

Несмотря на явное коллективное творчество, идейным вдох­новителем этого перевода считается Джон Уиклиф.

Перевод Библии на английский язык, выполненный под ру­ководством Уиклифа, несмотря на все свое несовершенство, зна­менует определенную веху в истории перевода: он был первым полным переводом Священного Писания на народный язык. Этот перевод не только заложил основы английского библейского язы­ка, но и послужил развитию английской прозы в целом.

б) Версии Уильяма Тиндэйла и Майлеса Ковердэйла

В XVI в. идеи Реформации распространяются и в Англии. Уэльский реформатор Уильям Тиндэйл (William Tyndale, 1494— 1536)задумывает вновь перевести Библию на английский язык и принимается в Лондоне в 1523 г. за перевод Нового Завета. Он обосновывает свой проект обычным в таких случаях аргументом — поиском истины. Но, кроме того, его цель — разрушить заблуж­дение, что народный язык якобы не способен должным образом передать оригинал. Тиндэйл начинает свою работу в период, ког­да Англия еще была тесно связана с папой римским. Поэтому, чтобы избежать возможных осложнений, вызванных его рефор­маторским духом, Тиндэйл перебирается в Германию, в Гамбург, встречается в Виттенберге с Лютером и начинает частично печа­тать свой перевод в Кёльне. В 1525 г. он публикует отдельными книгами Евангелие от Матфея и от Марка. Однако, спасаясь от репрессий, он вынужден бежать в Вормс, где в том же году пуб­ликует полный перевод Нового Завета. Затем он отправляется в Марбург, где публикует в 1530 г. Пятикнижие, а в 1531 — Книгу Пророка Ионы.

Его переводы, характеризующие автора как тонкого эрудита, небезразличного к гармонии слов, были совершенно самостоя­тельны. Обширные знания переводчика позволили ему опираться не только на Вульгату, с которой делался перевод. Тиндэйл све­рялся также с немецкой версией Лютера и с греко-латинским комментированным изданием Эразма. Его вводные статьи и при­мечания отчасти буквально переведены с лютеровской версии. К моменту своей гибели Тиндэйл уже значительно продвинулся в переводе Ветхого Завета.

Современные исследователи считают, что именно Тиндэйл Установил принцип библейского перевода на английский язык.

Однако современники Тиндэйла находили в его переводах немало неточностей и ошибок. Томас Мор написал семь томов обличительных статей против Тиндэйла. В них отмечался спор­ный характер его комментариев на полях, подвергались критике некоторые лексические замены. Говорилось, в частности, о том,

что Тиндэйл необоснованно заменил некоторые устоявшиеся церковные термины, например, church (церковь) на congregation (религиозное братство), priest (священник) на senior (старший), charyty (милосердие) на love (любовь к ближнему).

В 1533 г., когда враждебность Генриха VIII к еретикам, ка­залось, ослабла, Тиндэйл решается вернуться в Анвер, где он про­должил работу над редакцией перевода. Однако из-за предатель­ства он попадает в руки полиции. В 1536 г. его повесили и сожгли. Большинство экземпляров его переводов было уничтожено.

Перевод, сделанный Тиндэйлом, до сих пор привлекает инте­рес читателей. В 2000 г. Библиотека Британского музея подгото­вила первое с XVI в. переиздание перевода Библии Тиндэйла по одной из немногочисленных копий.

По иронии судьбы работа Тиндэйла по переводу Библии, за­вершенная в 1535 г. монахом-августинцем Майлесом Ковердэй-лом (Miles Coverdale, 1488—1568), фактически была официально принята в Англии после того, как Генрих VIII разорвал отноше­ния с папством и ввел Реформацию в Англии.

Ковердэйл, возможно, менее ученый, чем Тиндэйл, был вдох­новенным переводчиком. Его перевод Библии, по некоторым сви­детельствам, опирался в большей степени на шведско-немецкую версию, а не на латинско-немецкую, как у Тиндэйла. Первое из­дание Библии Ковердэйла вышло в Цюрихе.

На фоне протестантских Библий уже позднее, в 1582 г., появ­ляется первая католическая Библия на английском языке.

в) «Авторизованная версия», или «Библия короля Якова» (Authorized Version)

В 1611 г. выходит в свет так называемая «Авторизованная вер­сия», именуемая иначе «Библией Короля Якова». Ее создание, по мнению некоторых исследователей, носит случайный характер. Ван Оф, в частности, пишет, что в 1603 г. король Яков (1566—1625) собрал совет для изучения претензий наиболее фанатичных пу­ритан. Изучение требований пуритан показало насущную необхо­димость создания единого перевода Библии, одобренного и ут­вержденного монархом. Король создает комиссию по подготовке нового, полностью переработанного перевода. В течение семи лет, с 1604 по 1611 г., сорок семь ученых под руководством епис­копа Винчестерского Ланселота Эндрью работают над созданием новой версии перевода. Сам епископ делает новый перевод Пя­тикнижия. Отталкиваясь от библейского английского языка, сфор­мированного переводами Уиклифа и Тиндейла, переводчики устра­нили из прежних текстов архаизмы, но оставили в них все, что было понятным и ясным. В результате был создан художественный

Глава 4

НАЧАЛА ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА. ПЕРЕВОД И ИСКУССТВО РЕЧИ

§ 1. Цицерон: первая оппозиция категорий «вольного» и «буквального»

Не прошло и десяти веков после Карфагена, как великий пи­сатель и оратор Рима Марк Тулий Цицерон (106—43 до н.э.), описывая свой опыт перевода в широко известном ныне преди­словии к собственным переводам речей Эсхина и Демосфена, про­тивопоставил себя, великого оратора и писателя, простому пере­водчику. Этим противопоставлением он отчетливо продемонстри­ровал отношение римского общества к профессии переводчика.

С исторической точки зрения Цицерону, пожалуй, повезло больше, чем другим античным авторам, так как сохранилась зна­чительная часть его работ (почти половина его речей, трактаты по риторике и философии, огромное число писем). Видимо, это сохранившееся наследие и послужило одной из причин того, что Цицерон является одной из фигур античного мира, высказывания которого до сих пор служат предметом цитирования в самых разных науках и чье искусство речи составляет образец для подражания.

Не преминула вспомнить о Цицероне и история переводческой науки. Ведь именно в его трактатах мы находим упоминания о переводе, о переводчиках, а также некоторые теоретические раз­мышления, свидетельствующие об осмыслении проблем перевод­ческой деятельности.

Именно у Цицерона мы впервые обнаруживаем оппозицию категорий теории перевода, а именно противопоставление воль­ного перевода буквальному.

В самом деле, вольный перевод и буквальный перевод могут Рассматриваться как первичные и основополагающие категории теории перевода. В этих категориях отражены две противопостав­ленные стратегии переводческой деятельности. На протяжении бо-

1 Van Hoof H. Op. cit. P. 143.

лее двух тысячелетий переводчики, писатели, критики, лингвисты и философы, задумывающиеся над проблемами переводческой деятельности, спорят о том, какой перевод можно считать вольным, а какой — буквальным, какой перевод предпочтительней, суще­ствуют ли промежуточные виды перевода или же всякий перевод можно отнести только к одному из этих видов.

Прежде чем проанализировать концепцию Цицерона в отно­шении переводческой деятельности, кратко рассмотрим истори­ческий контекст, во многом определивший его взгляды.

Древние римляне мало чем отличались от эллинов в их уверен­ности в совершенстве своего языка и своей культуры, а соответ­ственно, и в пренебрежении к языкам и культурам других народов. Только греческая культура была признана ими как образец для подражания. Все остальное, что не принадлежало эллинской или римской цивилизациям, считалось варварским. К чему же было переводить на великие языки с варварских?

Греческая же культура, зафиксированная в текстах, была из­вестна римлянам из первоисточников: для образованного римля­нина владение греческим языком было естественным. Стремления просветить народ у римлян, видимо, еще не было. Соответственно переводы с греческого языка на латинский оказывались ненуж­ными, а переводы с языков варварских и подавно. Перевод, та­ким образом, попадал в разряд второстепенной деятельности, не требующей больших интеллектуальных способностей, во всяком случае не сравнимой с литературной деятельностью и ораторским искусством.

Отсюда и пренебрежение римлян к переводу и к переводчику. Общественное признание той или иной профессии и уважение к ней обусловлены исключительно степенью ее необходимости — либо реальной, либо выдуманной — для жизнедеятельности об­щества. В древнем Карфагене, где, вероятно, ни один из языков не смог занять доминирующего положения, подобно латыни в Риме или греческому в Греции, переводчики были необходимы не только для обеспечения «межкультурной коммуникации» мно­гоязычного и многонационального народа, но и для управления этим народом. В современной Канаде, где официальными государ­ственными языками являются не один, а два языка (английский и французский), где управление двуязычным народом осуществля­ется с помощью перевода, профессия переводчика также оказы­вается уважаемой.

В Древнем Риме доминировал латинский язык. В то же вре­мя греческая литература, греческое словесное творчество в целом составляло для римлян предмет восхищения и образец для подра-

жания. Написать подобно великим греческим мастерам, а может быть, и превзойти их в искусстве красноречия — в этом многие римские ораторы и писатели видели свидетельство собственного мастерства.

Не забираясь в область ораторского искусства или в какие-либо иные области творчества Цицерона, но рассматривая лишь его вклад в развитие теории перевода, можно с уверенностью сказать, что Цицерон был одним из первых, кто, поняв слож­ность, противоречивость и многообразие этого вида творческой деятельности, заложил основы теории перевода, противопоставив ее первичные категории.

Читайте также:  Два желтка в одном яйце народная примета

Именно языческий писатель Цицерон оказался творческим «наставником» глубоко набожного христианина, взявшегося за перевод Священного Писания, — св. Иеронима. Сущность ду­шевного конфликта великого переводчика Библии, небесного покровителя современных переводчиков состояла в том, что он, христианин, в душе был цицеронианцем и преклонялся перед могуществом прекрасного Слова.

Много позже, уже в XVI в., в одном из первых трактатов о переводе его автор — Э. Доле — также ссылается на Цицерона. Возникает вопрос, почему Цицерон оказался Учителем перевод­чиков и раннего Средневековья и эпохи Возрождения? Почему до сих пор, обсуждая многие спорные вопросы перевода, мы упо­минаем Цицерона? Почему мы чтим Цицерона как одного из мыслителей, оставивших яркий след в истории перевода, несмотря на то что сам Цицерон никогда не причислял себя к переводчикам, а напротив, противопоставлял себя им?

Ответ на эти вопросы, возможно, заключается в том, что Ци­церон в свойственной ему лаконичной и изящной форме поставил (разумеется, не решил, а только поставил) вопросы, многие из которых до сих пор с жаром обсуждаются теоретиками перевода.

Для Цицерона, как и для многих его современников — по­этов и ораторов, перевод представлял собой вид второстепенной литературной деятельности. Перевод — это прежде всего упраж­нение, помогающее развитию красноречия. В одном из своих трактатов об ораторском искусстве Цицерон пишет, что в юно­шестве нередко упражнялся в красноречии, стараясь перефразиро­вать в более точных и красивых выражениях то, что было сказано в возвышенных речах или написано в красивых стихах. Однако он быстро понял, что это упражнение на подражание бесполезно и даже вредно, так как он либо повторял те выражения, какие находил в текстах копируемых оригиналов, либо употреблял те формы, которые уступали выражениям оригинала: «Выражения

Сегодня довольно трудно утверждать, были ли эти упражне­ния действительно переводом в современном понятии или еще каким-либо видом двуязычной деятельности. В современной тео­рии перевода нередко возникает мнение о том, что следует раз­личать перевод и интерпретацию. Истории перевода известны и другие разграничения. Жуковский не называл свои стихи перево­дами. Его русская версия баллады Готфрида Августа Бюргера «Ленора», получившая у него имя «Людмилы», названа им сво­бодным переложением, а не переводом. Маршак, создавая соб-

1 Цицерон М.Т. Об ораторе // Цицерон М.Т. Три трактата об ораторском
искустве. М., 1972. С. 104.

3 Цит. по: Horguelin P. A. Anthologie de la manière de traduire. Domaine français.
Montréal, 1981. P. 21 (перевод с фр. мой. — Н.Г.).

ственные версии стихов английских поэтов, также не называл их переводами, а употреблял уклончивую и изящную формулировку «Из. ».

Обратимся к тексту трактата.

Из этого текста мы видим, что Цицерон отчетливо различает перевод и литературное творчество. Он, оратор, переводит не как простой переводчик, а как писатель. Перевод оказывается уже поставленным в «табели о рангах» ниже собственно литературной деятельности. Как литератор Цицерон позволил себе целый ряд вольностей в переводах. Сохраняя структуру фраз оригинальных текстов, расположение слов, фигуры речи, взаимосвязь мыслей, он использует слова, привычные в латинском употреблении. Ци­церон не стремится передать слово словом, он передает заклю­ченные в словах понятия. Более того, он подчеркивает, что не

1 Ballarci M. Introduction // Bachet de Méziriac C.-G. De la traduction [1635].
Artois, 1998. P. XXXVI.

2 Horguelin P. A. Op. cit. P. 19 (перевод с фр. мой. — HJ.).

Интересно, что Цицерон опять противопоставляет себя не­умелому переводчику. В этом фрагменте оратор говорит и о за­имствованиях как об одном из способов перевода в условиях от­сутствия эквивалента. Последняя часть фразы из предисловия также оказывается весьма важной для понимания техники «лите­ратурного перевода» того периода. Цицерон признается, что пе­ревел не все элементы греческого текста, сохранив тем не менее его смысл. Иначе говоря, некоторые фрагменты оригинального текста в переводе оказались сознательно опущенными. Таким об­разом, в методе перевода, описанном Цицероном, можно без труда различить действия, которые в современной теории перевода опре­деляются как переводческие трансформации, а именно: замены, добавления и опущения. Только в четвертом виде трансформаций — перестановках — Цицерон осторожен. Он стремится сохранить главное украшение фразы — фигуры и расположение элементов, а также последовательность и логику изложения мыслей.

Необходимо обратить внимание и еще на одно важное замеча­ние Цицерона. Он говорит о том, что строил свой текст перевода так, чтобы не противоречить латинскому обычаю, т.е. нормам ла­тинского языка, стремясь сделать текст приятным и красивым, иначе говоря, эстетически выдержанным. Именно это положение будет многократно воспроизведено позднее, в эпоху Возрожде­ния, когда встанет вопрос о роли перевода для развития молодых языков.

1 Ibidem.

В весьма лаконичной форме Цицерон показал, чем, по его мнению, перевод отличается от литературного творчества. Опи­сывая свой способ «переложения» греческих авторов, он косвен­но раскрыл и представления о переводе того времени: перевод — ниже литературного труда. «Переложение» тоже ниже литератур­ного творчества. Оно полезно литератору, но только как особый вид упражнений, способствующий развитию красноречия и лите­ратурного дарования. Маститый писатель или оратор может «пе­релагать», но при этом он должен стремиться если не превзойти автора оригинала в красноречии, то по крайней мере не уступить ему. Он создает новое литературное произведение, в котором воспроизводит из оригинала лишь то, что считает важным. Пере­водчик же должен покорно следовать тексту оригинала. Рамки оригинального текста сковывают его действия, поэтому он неред­ко вынужден нарушать нормы переводящего языка.

С течением времени понятие «перевод», кажется, вобрало в себя значения других смежных понятий. И сегодня, не только оглядываясь на предшественников, но и обсуждая проблемы с современниками, мы нередко говорим о разном. В этом скорее всего и кроется причина неоднозначного отношения наших совре­менников к данному виду межъязыковой деятельности.

1 Левин Ю. Об историзме в подходе к истории перевода // Мастерство пе-
Ревода. М., 1962. С. 374.

2 См.: Сагу Е. Comment faut-il traduire? Lille, 1986. P. 81.

§ 2. Иероним — теоретик перевода. «Письмо Паммахию о наилучшем способе переводить»

Главный документ из дошедшего до нас литературного насле­дия Иеронима, в котором он излагает свое переводческое кредо, — это так называемое «Письмо Паммахию», содержащееся в собра­нии его писем под номером 57 — «Ad Pammachium. De optimo genere interpretandi» («Паммахию. О наилучшем способе перево­дить»). Обратившись к тексту послания, следует иметь в виду, что это — не продуманный трактат по риторике или теории перевода. В то же время анализ разнообразных случаев переводческой прак­тики, проведенный автором, сделанные им сопоставления анало­гичных фрагментов Священного Писания по разным текстам, а также попытка вывести некоторые закономерности перевода, опи­раясь на авторитет античных авторов и на собственный перевод­ческий опыт, позволяют считать этот документ серьезной вехой в истории переводческой мысли.

Поводом для написания послания послужила довольно ба­нальная для переводчика история: его обвинили в искажении со­держания оригинала.

Из текста этого памятника теории перевода следует, что речь шла о письме папы Епифания епископу Иоанну, в котором тот упрекал епископа за некоторые мысли и призывал раскаяться. Иероним отмечал, что это письмо было на устах многих, так как демонстрировало высокую образованность автора и изящество стиля. Некий Евсевий, не слишком искушенный в греческом языке, упросил Иеронима перевести ему это письмо на латин­ский только для личного пользования. Иероним согласился, выз­вал скорописца и надиктовал ему текст перевода. Выражаясь в современных терминах, он сделал перевод с листа, снабдив его дополнительно заметками на полях, облегчавшими прочтение. Через полтора года этот перевод письма оказался в Иерусалим­ской библиотеке. К тому времени папа и епископ примирились, и Иеронима стали обвинять в искажении смысла письма, в клевете, а также в том, что он внес раздор между священнослужителями, так как перевод не соответствовал точно содержанию письма.

Иероним отвергает все обвинения в том, что он намеренно исказил отдельные фрагменты оригинального текста и утверждает основной принцип перевода — отход от дословности и стремле­ние передать не значение отдельных слов, а смысл высказываний: «Ego enim non solum fateor, sed libera voce profiteor, me in inter-pretatione Grœcorum, absque Scripturis sanctis, ubi et verborum ordo

mysterium est, non verbum e verbo, sed sensum exprimere de sensu» 1 — «Я действительно не только признаю, но откровенно заявляю, что в переводе с греческого, за исключением Священного Писа­ния, где и порядок слов есть таинство, выражаю не слово словом, а смысл смыслом».

В этом высказывании отчетливо прослеживаются две идеи. Первая, основная, состоит в том, что перевод — это не подстроч­ник, в котором каждому слову оригинала должно соответствовать слово в переводе. Переводчик передает смысл оригинального произведения, не стремясь к сохранению его формы. В тот пери­од подобное утверждение было вполне прогрессивным, так как свидетельствовало о понимании того, что в переводе неизбежны те или иные потери, что эти потери могут быть в ущерб форме оригинала, но не в ущерб смыслу, и, наконец, что переводной текст должен соответствовать нормам не исходного языка, а языка переводящего. В противном случае переводной текст, по словам Иеронима, будет неумелым, дурным подражанием — cacozelia.

Читайте также:  Какими народными средствами можно лечить эрозию желудка

а) Основной принцип перевода. Учители: Цицерон и Гораций

Провозглашая основной принцип перевода, Иероним ссы­лался на своих учителей Цицерона и Горация и приводил их выска­зывания о переводе. «Ив этом, — пишет он, — я имею своим учителем Туллия, который перевел «Протагора» Платона и «О до­ходах» Ксенофонта, а также прекраснейшие речи Эсхина и Де­мосфена, выступавших один против другого. Не время сейчас об­суждать подробно, сколько он у них выпустил, сколько добавил, сколько изменил, чтобы особенности одного языка передать осо­бенностями другого. Достаточно мне авторитета самого перевод­чика, который в предисловии к этим речам сказал так: «Решил я предпринять труд, полезный для обучающихся (ораторскому ис­кусству), хотя мне самому и ненужный: перевести две из самых замечательных речей, в которых спорят друг с другом красноре-чивейшие аттические ораторы — Эсхин и Демосфен»». Далее Иероним приводит хорошо известную в истории перевода цитату из предисловия Цицерона к переложеным им с греческого речам Эсхина и Демосфена (см. гл. 4, § 2).

Развивая ту же мысль, Иероним ссылается и на Горация, точнее, приводит одну лишь фразу римского поэта из его произ­ведения «Об искусстве поэзии»: «Neс verbum verbo curabis reddere, fidus Interpres», где встречаются слова «верный переводчик». Это

Hieronymus. Epistola LVII. Ad Pammachium // Hieronymus. Sancti Eusebii Hieronymi Stridonensis. Opera omnia. Paris, 1845—1846. P. 571 (здесь и далее пере- В °Д с лат. Л. Бондаренко).

высказывание Горация, процитированное Иеронимом и неодно­кратно приводившееся последующими поколениями переводчи­ков, само по себе уже представляет интерес потому, что позволяет двоякое толкование. Гораций в этом произведении дает советы начинающим поэтам. Вот как выглядит интересующий нас фраг­мент в русском переводе:

Если выводишь ты нам Ахилла, покрытого славой,

Пусть он будет гневлив, непреклонен, стремителен, пылок,

Пусть отвергает закон и на все посягает оружьем;

Будет Медея мятежна и зла, будет Ино печальна,

Ио скиталица, мрачен Орест, Иксион вероломен.

Если же новый предмет ты выводишь на сцену и хочешь

Новый характер создать, да будет он выдержан строго,

Верным себе оставаясь от первой строки до последней.

Впрочем, трудно сказать по-своему общее: лучше

Песнь о Троянской войне сумеешь представить ты в лицах,

Нежели то, о чем до тебя никто и не слышал.

Общее это добро ты сможешь присвоить по праву,

Если не будешь ты с ним брести по протоптанной тропке,

Слово в слово долбя, как усердный толмач-переводчик,

Но и не станешь блуждать подражателем вольным, покуда

В русской версии М. Гаспарова слова Горация о переводчике также представлены как сравнение. Гораций предлагает начинаю­щим поэтам не писать о каких-либо новых, никому не известных вещах, это слишком сложно. Можно использовать хорошо из­вестные сюжеты, уже описанные в классической литературе. Он предостерегает поэтов от слишком точного повторения того, что стало уже общим достоянием. Говоря о Троянской войне, он ско­рее всего имеет в виду «Илиаду» Гомера. Если это так, то слова Горация можно интерпретировать и как рекомендацию не пере­водить поэтические произведения греческих классиков, тем более дословно, т.е. так, как переводили обычно в тот период тексты иных, нехудожественных, жанров. В такой интерпретации советы поэтам выглядят вполне логично: используя сюжеты и характеры, выведенные в классической греческой литературе, не переводить слово в слово греческие произведения, но и не идти по пути вольных подражаний классическим авторам.

Иероним распространяет эту рекомендацию на переводчи­ков. Создается впечатление, что он трактует слова Горация fidus Interpres не как сравнение, а как обращение. В истории перевода, как отмечает канадский исследователь П. Оргёлен, двоякая трак­товка высказывания Горация встречалась неоднократно. Более правильной считается форма сравнения с переводчиком, а не об-

1 Квинт Гораций Флакк. Оды, эподы, сатиры, послания. М., 1970. С. 386 (перевод М. Гаспарова).

Однако предположение испанского исследователя о путанице в падежных формах представляется сомнительным. В самом деле, помня о любви Иеронима к классической латинской литературе и языку, а также его глубокие познания в этой области, вряд ли можно допустить, что Иероним не обратил внимания на такую «мелочь», как различие падежных форм в один звук, как говорит Йебра, даже если в его время одна из форм уже и не употреблялась.

1 Horguelin P.A. Anthologie de la manière de traduire. Domaine français. Montréal,
1981. P. 20.

2 Копанев П. И. Указ. соч. С. 181.

3 Гоциридзе Д.3., Хухуни Г.Т. Указ. соч. С. 38.

4 См.: Garcia Yebra V. Traducción: bistorta y teoria. Madrid, 1984. P. 48—68.

Более того, если смысл высказывания довольно просто выводится из контекста, трудно предположить, что Иероним оказался не­способным его понять.

1 См.: Смирнов A.A. Указ. соч.

2 «Об искусстве поэзии» — одно из трех посланий 2-й книги «Посланий»
Горация, известное также как «Послание Писонам».

3 См.: Гоциридзе Д.З., Хухуни Г.Т. Указ. соч. С. 35.

формы, он сознательно использовал двусмысленное в отрыве от контекста высказывание римского поэта, чтобы, сославшись на его авторитет, убедить противников в правильности выбранного им пути в переводе: не переводить как переводчик-буквалист, а создавать в переводе текст подобно ораторам или поэтам.

Эта главная в теоретических рассуждениях Иеронима мысль развивается в тексте письма и подкрепляется разными примера­ми, призванными показать, что путь, выбранный переводчиком, верен.

На мысль об интерпретации как основе перевода наводит ар­гумент Иеронима в пользу принятого им подхода к переводу, на который ранее исследователи его творчества особого внимания не обращали: Иероним ставит переводчика в один ряд с евангелис­тами и апостолами,т.е. с интерпретаторами речений пророков или даже Слова Господня. Перечислив предшественников, кото­рые старались передать смысл, а не следовать букве, он заключа-

1 Hieronymus. Op. cit. P. 573.

2 См.: Комиссаров В. H. Общая теория перевода. М., 1999.

В то же время Иероним критически высказывается в отноше­нии Аквилы, который, как известно, стремился сделать перевод буквальным: «Нужно ли, как он, с надоедливым рвением перево­дить слоги и даже буквы. чего ни греческий, ни латинский не допускают?»

Еще одна идея, которую можно вывести из высказываний Иеронима, заключается в необходимости разграничивать тексты, подлежащие переводу, и, соответственно, различать и способы перевода. Если светская литература предоставляет переводчику полную свободу действий, то тексты Священного Писания, где даже «порядок слов есть таинство», требуют иного, максимально близкого к тексту оригинала перевода. В этом можно довольно отчетливо видеть понимание древним переводчиком того, что вы­бор способа перевода зависит от функциональной характеристи­ки текста.

в) Сознание неизбежности потерь и ошибок

Иероним вполне отчетливо осознавал, что каким бы ни было содержание текста, кому бы ни принадлежало его авторство, ка­ким бы виртуозным ни был переводчик, утраты в переводе неиз­бежны. В том же письме Паммахию Иероним вспоминает, как более 20 лет назад предпринял перевод «Хроники» Евсевия и столкнулся с такими трудностями, о которых ранее и не подозревал. Он цитирует в письме строки из своего собственного предисловия

1 Hieronymus. Op. cit. P. 574. 78

§ 3. Трактат о правилах «хорошего перевода» Э. Доле

Каждое поколение стремится найти в трудах предшественни­ков то, что было бы созвучно их эпохе или подтверждало бы их собственные взгляды на изучаемое явление. Этим, возможно, объясняется неоднократное обращение современных исследовате-

1 Смирнов A.A. Указ. соч. С. 12.

3 Цит. по: Horguelin P.A. Op. cit. P. 24 (перевод мой. — H.Г.).

лей к работам мыслителей прошлого даже тогда, когда эти произ­ведения кажутся уже достаточно хорошо известными. Но есть и еще одна причина неоднократного обращения к работам «старых мастеров» — это попытка устранить неточности и искажения в трактовке их идей, возникшие в результате многократного, часто межъязыкового, перефразирования их текстов, и, возможно, по­пытаться увидеть в них нечто новое, ускользнувшее из поля зре­ния предшествующих исследователей.

1 Cary E. Les Grands traducteurs français. Genève, 1963.

2 См.: Федоров A.B. Основы обшей теории перевода. М.,1983; Будагов P.A.
Литературные языки и языковые стили. М.,1967; Копанев П.И. Указ. соч.; Гоци-
ридзе Д.З., Хухуни Г.Т.
Указ. соч.; Nida E.A. Towards a Science of Translation. Leiden,
1964; Steiner G. Après Babel. Oxford, 1975; Ballarci M. De Cicéron à Benjamin.
Traducteurs, traductions, réflexions. Lille, 1992; Van Hoof H. Op. cit.; Horguelin P.A. Op.
cit.; и др.

3 См.: Mounin G. Les Problèmes théoriques de la traduction. Paris, 1963. P. VIII.

4 Steiner G. Après Babel. P. 246.

1 Dolet E. «La manière de bien traduire d’une langue en aultre» Lyon, 1540 //
Cary E. Les Grands traducteurs français. Genève, 1963.

2 Копанев П.И. Указ. соч. С. 140.

3 Кари Э. О переводе и переводчиках во Франции // Мастерство перевода.
М., 1966. С. 449.

4 См.: Cary E. Les Grands traducteurs français. P. 6; Horguelin P.A. Op. cit. P. 44.

5 Dolet E. Op. cit. P. 2.

6 Horgeulin P.A. Op. cit. P. 50.

1 Эткинд E. Великие французские переводчики (новая книга Э. Кари) // Мастерство перевода. М., 1965. С. 467.

Несмотря на обширную литературу, так или иначе освещаю­щую основные положения трактата Доле, вряд ли можно с уве­ренностью утверждать, что его переводческая концепция пол­ностью понята современными теоретиками перевода. Более того, в работах, написанных на русском языке, эти положения зачас­тую приводятся неточно, а иногда и в искаженном виде, что, разу­меется, влечет за собой ошибки в трактовке основных идей автора.

Читайте также:  Лечение лишая у крс народными средствами

Прежде всего хотелось бы подвергнуть сомнению распростра­ненное мнение 2 о том, что трактат Доле о переводе является гла­вой из его книги «Французский оратор». На самом деле Доле только собирался опубликовать большую работу, посвященную французскому языку, под названием «Французский оратор», в ко­торую, по его замыслу, действительно должна была войти глава о принципах перевода. Это произведение должно было включить в себя трактаты на следующие темы: грамматика, орфография, ак-

1 Сагу Е. Les Grands. P. 5 (перевод мой. — H.Г.).

1 См.: указ. соч. Будагова, Копанева, Гоциридзе и Хухуни.

Иначе говоря, им был задуман обширный труд по теории французского языка — от орфографии и фонетики до стилистики и поэтики. Но замысел остался нереализованным. В 1540 г. Доле решает опубликовать то, что было уже написано, — трактаты о переводе, о пунктуации и об акцентуации. Эти этюды вышли под общим названием: «La manière de bien traduire d’une langue en aultre: davantage, de la punctuation de la Langue Françoyse. Plus. Des accents d’ycelle» — «О способе правильно переводить с одного языка на другой, затем о пунктуации французского языка, а также о его ударениях». Книга имела успех и выдержала еще три издания: со­ответственно в 1541, 1542 и 1543 гг. 2 Что касается «Французского оратора», то при жизни Доле он так и не был опубликован. Уже в 1549г., т.е. через три года после гибели Доле, Дю Белле в тракта­те «Защита и прославление французского языка» сетовал, что никто так и не взялся опубликовать «Французского оратора», и выражал надежду на то, что «(может быть!) какой-нибудь изда­тель, благоговеющий перед памятью автора и перед Францией, скоро выпустит, быстро и без ошибок, в свет» 3 сочинение Доле.

О том, что к моменту опубликования трактата о переводе «Французский оратор» оставался проектом, реализованным лишь отчасти, свидетельствует и тот факт, что, упоминая эту работу в трактате, Доле использует формы как настоящего, так и будущего времени: «En mon Orateur Françoys je traicteray ce poinct plus ample­ment» — «В моем Французском ораторе я освещу это положение более полно»; «D’yceulx nombres oratoires je parle plus copieusement en mon Orateur» — «Об этих размерах я говорю более подробно в моем Ораторе». Во всяком случае уже из этих предложений вид­но, что «Французский оратор» рассматривается автором отдельно от трактата о переводе. Таким образом, трактат Доле вполне мож­но считать самостоятельным произведением, а не главой из более крупного сочинения.

1 См.: Ballard M. Op. cit. P. 110.

3 Дю Белле Ж. Защита и прославление французского языка // Эстетика Ре­
нессанса. Т. 2. М., 1981. С. 252.

4 Weinberg В. Critical Prefaces of the French Renaissance. Evanston, 1950.
P- 81-83.

Доле на французском языке XVI в. Именно на это издание ссы­лался P.A. Будагов, анализируя основные положения трактата французского гуманиста в книге «Литературные языки и языко­вые стили» (в главе «Художественный перевод и литературные языки»). Этот текст воспроизводит одно из изданий сочинения Доле: в нем даются ссылки на первое издание 1540 г. Кроме того, орфография и графика некоторых букв представлены уже в осовре­мененном виде. Но в целом, если судить по факсимильной копии первого издания, приведенный в книге Б. Вейнберга текст вполне соответствует оригиналу.

Критический анализ основных положений трактата Доле, сделанный Будаговым, стал основным источником сведений об этом сочинении эпохи Возрождения для авторов некоторых более поздних работ по истории перевода. Копанев, рассказывая о Доле в своей интересной и насыщенной информацией книге по исто­рии перевода, ссылается на целый ряд источников. Он упоминает книгу американского исследователя Ю. Найды «Towards a Science of Translation», указанную работу Будагова, рецензию Эткинда на книгу Кари, на статью самого Кари «О переводе и переводчиках во Франции», опубликованную на русском языке в том же сбор­нике «Мастерство перевода» за 1964 г. 4 Однако основные положе­ния трактата Доле представлены Копаневым в виде свободных перифраз именно той версии, какую мы находим в работе Будаго­ва. Грузинские исследователи Гоциридзе и Хухуни уже в 90-е годы воспроизводят основные положения трактата Доле также по ра­боте Будагова.

Рассмотрим основные положения переводческой концепции Доле по тексту подлинника и сравним их с различными версиями его интерпретаторов.

Первое правилосводится, на первый взгляд, к тому, что пере­водчик должен прекрасно понимать смысл и содержание перево-

1 Cary E. Les Grands.

2 Эткинд Е.Г. Указ. соч.

3 Будагов P.A. Указ. соч. С. 248.

4 Кари Э. О переводе и переводчиках во Франции // Мастерство перевода.
М., 1965. С. 429-455.

димого (que le traducteur entende parfaitement le sens et la matière de l’auteur qu’il traduit). В современных французских вариантах это правило сформулировано практически так же, как и в древнем тексте; изменена пунктуация в соответствии с нормами совре­менного французского языка. Кроме того, в версии Ван Офа пе­ред словом matière (le sens, & matière) появляется определенный артикль, которого нет у Доле. Нет артикля и в интерпретации, предложенной Кари.

Если взглянуть на эти различия исходя из норм современно­го французского языка, то окажется, что версия Кари существен­но отличается от версии Ван Офа. В наше время артикль обычно повторяется перед вторым и следующими членами конструкции с сочинительной связью между составными частями, если они представлены как самостоятельные члены серии, обладающие опре­деленной независимостью друг от друга. Опущение артикля перед вторым и следующими членами подобной конструкции возмож­но, если второй элемент словосочетания разъясняет первый либо если последовательность имен понимается как нечто целое, части которого неразрывно связаны между собой. Как же следует трак­товать данный фрагмент текста Доле? Что хотел он обозначить сочетанием слов le sens, & matière: два важных, но относительно самостоятельных элемента, которые необходимо уяснить пере­водчику, или же некую единую сущность, заключенную в ориги­нальном тексте?

Известно, что во французском языке XVI в. в конструкциях, представляющих собой серию имен существительных, объединен­ных сочинительной связью, можно было ставить артикль только перед первым именем, согласовывая его с ним. М. Гревис приво­дит пример из Монтеня, современника Доле: «Le prix et hauteur de la vraye vertu est en la facilité, utilité et plaisir de son exercice». В совре­менном французском языке есть немало устойчивых словосочета­ний, сохранивших эту архаичную форму (les eaux et forêts, les allées et venues, ets).

Анализ текста трактата показывает, что Доле последовательно не ставит артикль перед вторым именем в сочинительных конструк­циях: la dignité, & richesse; les modernes, & postérieurs; une liaison, & assemblement; les tons, & mesures; etc. Иначе говоря, Доле строит все сочинительные конструкции по одной-единственной модели, а именно без артикля перед вторым членом конструкции. Поэтому вряд ли есть основания вкладывать какой-либо дополнительный смысл в «нулевой» артикль перед вторым именем в древнем тексте.

Современная версия, предложенная Ван Офом, оказывается более точной по сравнению с версией Кари, в которой сохранена архаичная грамматическая конструкция, имеющая иное значение в современном языке.

Таким образом, можно заключить, что Доле в первом пара­графе пишет о двух важных и относительно независимых друг от друга вещах, которые должен уяснить для себя переводчик. Автор трактата не стремится представить их как нечто целое, обладаю­щее внутренней неразрывной связью.

Именно поэтому русская интерпретация первого правила, данная в книге Будагова и воспроизведенная позднее в учебном пособии Гоциридзе и Хухуни, где словосочетание le sens & matière, составляющее суть первого правила, сводится к весьма абстракт­ному, обобщающему оба элемента местоимению то (переводчик должен понимать то, что переводит), представляется весьма рас­плывчатой и неточной. В такой общей трактовке правило Доле не содержит ничего нового. Ведь еще Иероним писал, что может перевести лишь то, что предварительно понял.

Версия, предложенная Копаневым, более конкретна. Он пред­ставляет правило Доле как требование понимать содержание ори­гинала и намерения автора. Эта формулировка, на мой взгляд, довольно близка оригинальной, хотя и она требует уточнений: что такое «содержание оригинала», как соотносится оно с поня­тием «смысл», что понимать под «намерениями автора», ведь в тексте Доле нет слова даже с близким значением.

Принцип «смыслового» перевода восходит еще к периоду ан­тичности и раннего Средневековья, когда Цицерон, а затем и Иероним провозглашали, что переводчик не должен следовать букве оригинала, но стремиться передать смысл переводимого. Цицерон и Иероним, говоря о преобладании смысла над фор­мой, использовали вокабулу sensus (sensum exprimere de sensu).

Доле к производному от этого латинского слова французско­му le sens, близкому по значению латинскому этимону, добавляет еще и слово matière. Именно это добавление и дает основание видеть в трактате Доле большую глубину по сравнению с той, что мы обнаруживаем в высказываниях предшественников.

В самом деле, французское слово matière обладает чрезвычай­но широким значением: от философской категории материя до значений вещество, материал. Абстрактные значения этого слова связаны с понятием предмета мысли, т.е. точки ее приложения. Соотнесенность с понятием предмета мысли и позволяет упот­реблять его для обозначения содержания произведения, так как в содержании текста и находит свое отражение предмет мы

Дата добавления: 2016-06-24 ; просмотров: 1318 ; ЗАКАЗАТЬ НАПИСАНИЕ РАБОТЫ

Источник

Полезные советы и лайфхаки для жизни